Толще твиттера

Ну что же, давайте быстро пройдемся по итогам года.

С коллегами мы итоги уже подвели и соглашусь, что за 3 с половиной месяца работы в режиме «бегу, ору, делаю» сделано было немало, а все, разумеется, благодаря команде мечты.

Издательство «Дом историй» мы отпустили в большое плавание, и мы очень надеемся, что дальше у домика все будет только лучше.

Я наконец-то закончила перевод романа «Демон Копперхед», над которым трудилась два года и пока поставлю переводы на паузу, но этой своей работой в итоге очень довольна. И даст Бог, книга все-таки в следующем году увидит свет.

В этом году я прочла где-то 102 книги (не все получилось учесть) и все самые лучшие среди них оказались классикой. У меня, видимо, наступил возраст перечитывания, когда ты вдруг понимаешь, почему «Братья Карамазовы» тебе даны вместо причастия с исповедью и почему «Сон в красном тереме» хорош тем, что там десять страниц подряд можно созерцать цветущую бегонию. Из более-менее современного хочу отметить «Город Брежнев» Шамиля Идиатуллина, по которому и должны были снять «Слово пацана», но вообще это идеальный семейно-производственный роман ровно для меня. И, конечно, еще раз хочу сказать, как я полюбила триллер «Копия неверна» Татьяны Дыбовской, потому что именно такого динамичного чтения я давно ждала.

В этом году исполнилось 20 лет нашему детективному семинару, который собрали Александра Борисенко и Виктор Сонькин. Итогом семинара стали 3 потрясающие антологии детективного рассказа, которые, кстати, еще можно найти на Авито, но все мы приобрели гораздо больше: масонскую ложечку с пирогами и поддержкой. Считается, что нужно в этом месте ахать, ах, сколько лет прошло, но лично я за эти двадцать лет как начала делать что-то офигенное и общаться с прекрасными людьми, так и не останавливаюсь, поэтому могу только сказать, как я благодарна за этот путь.

Ну и наконец ДИАНА попросила меня всем вам передать, что на стриминговых сервисах появилась новая аудиоверсия фэнтези «Ходящие в ночи» и я с удовольствием делюсь с вами этой информацией. И не только потому что я люблю Диану, но и потому что это правда хороший образец качественного российского фэнтези, а Алена Харитонова и Екатерина Казакова — удивительные какие-то, интеллигентные и очень интересные писательницы, я была на встрече с ними и осталась в бесконечном восторге, зовите их вообще везде, это просто книжный стендап. (Диан, так нормально? С Новым годом, Диан!)

И вас всех с наступающим Новым годом, дорогие со-читатели. Давайте читать дальше.

Последний в этом году выпуск #5книг. Также имею сообщить, что в романе Томаса Манна «Волшебная гора», который я после университета совершенно не помню и поэтому нынче перечитываю, обнаружилось, что все русские герои делятся на «плохой русский стол» и «хороший русский стол». Вот, живите теперь с этим и вы.

The Kite Runner, Khaled Hosseini

Жили-были богатый мальчик и бедный мальчик, с бедным мальчиком, понятно, много чего плохого произошло, в том числе и по вине богатого мальчика, и вот богатый мальчик уехал жить в Америку, когда в Афганистане все стало непросто, а бедный, понятно, остался, и с ним произошло еще больше плохого.
И вот сидит выросший богатый мальчик в собственном доме с красавицей-женой и золотистым ретривером, смотрит в окошко на Сан-Франциско и думает: «Блин, стыдно-то как...»

Авиатор, Евгений Водолазкин

Местами мне, конечно, все казалось, что это как «Сумерки» для интеллектуалов: юная девочка влюбляется в размороженного ровесника века, а он бы и рад читать ее мысли, да у него в голове свои не помещаются.

Но за исключением действительно сказочной, фантазийной, я бы даже сказала, истории любви девушки к своему несбывшемуся деду, вся остальная книга удивительно хороша тем, как легко она встраивается в нынешнее времяощущение, когда оборачиваешься назад, а там уходит последний поезд на Сиверскую, и Сиверская уходит вместе с ним, вместе с мелочами и деталями, чаепитиями и полетами, елками и днями рождения, ручками парадных и книжными полками, вместе со всем, что было в жизни опорного и, так сказать, бестрепетного. Читатель вместе с героем держит ум свой во аде, и не отчаивается, однако же нет-нет да и оглянется позади его на бывший, обезлюдевший рай.

Танские новеллы

Очень много историй в духе: жила-была порядочная гетера, которая полюбила какого-нибудь юношу, юноша потом женился на той, кого ему выбрали родители, а гетера, молодец, не растерялась, и умерла от любви, заслужив всеобщее уважение.
Совсем хороший финал же выглядит так: юноша сочиняет в честь гетеры стихи, чтобы той было что почитать перед смертью.

My Name Is Lucy Barton, Elizabeth Strout

Женщина лежит в больнице, к ней приезжает мать, они давно не виделись, но любовь, кривую, косую, неумелую и многократно шрамированную нищетой и невыносимым взрослением, все равно из себя не вытравишь, так она и будет дальше воспаляться, потому что это в крови.
Невозможно хорошо.

The Host, Stephenie Meyer

Инопланетяне в форме разумной кишечной бактерии захватили землю, но и тогда землянам не удалось скрыться от подросткового любовного треугольника.

Совсем забыла вам рассказать, что приняла участие в составлении списка главных российских писателей 21 века и прокомментировала попадание в него Анны Старобинец. (Сама бы я, конечно, добавила бы сюда Анну Джейн, Лию Арден и Виктора Дашкевича.)

«Анна Старобинец — заклинатель жанров. Кажется, что нет такого формата, с которым она бы не справилась. Задолго до того, как на нас хлынул поток автофикшна и художественное говорение о самом больном и тяжелом стало частью литературной реальности, ее документальный роман „Посмотри на него“, написанный без лишней художественности, без откровенной обнаженки чувств, стал той самой частной историей, отразившейся в общей боли, к которой и стремится идеальный автофикшн».

16 декабря 1775 года родилась Джейн Остен. Без нее Колин Ферт был бы гораздо более сухим человеком.

К 250-летию со дня рождения этой взаправду великой писательницы мы в «Смысловой 226» сделали спецпроект и попросили известных критиков и литературоведов, а также нас с Лизой рассказать о том, за что мы так любим Джейн Остен и ее романы.

Начинайте с моего рассказа о жизни Джейн Остен в 5 фактах, затем переходите к залихватскому, как всегда, эссе Константина Мильчина о том, как хрупок мир романов Остен.

Затем почитайте искристую статью Елизаветы Радчук о том, почему Джейн Остен — мать ромкомов, а за ним — невероятно глубокий анализ экранизаций «Эммы» от великой Лидии Масловой.

Ну и под конец вас ждет идеальное эссе Екатерины Ракитиной о том, как Джейн Остен подарила нам всем право быть маленькими и обычными, и плотная, большая и очень увлекательная статья о популярном чтении в эпоху Остен, которую написала Александра Борисенко.

Еще можно пройти тест «Джейн Остен или Бриджертоны», который Мария Подрядчикова сделала для нас, проанализировав корпусы русских переводов Джейн Остен и Джулии Куинн.

Ну и под конец — посмотреть трогательное видео о том, как мы попросили мужчин пересказывать «Гордость и предубеждение», и что из этого вышло.

Я очень надеюсь, что вам понравится.

Главный едактор благодарит вице-мини-мисс, тревожного сырка, директора общежития и всю команду «Смысловой 226» (и не только) за помощь и поддержку.

И, как всегда, огромные благодарности Автору, без которого ничего бы не случилось.

После новостей о том, что приключения графа Аверина экранизируют, думаю, что экранизация непременно должна быть с элементами мукбанга.

Ну, то есть, если фильм выйдет с маркировкой 18+, то это будет предупреждение о количестве набранных за время просмотра килограммов.

В кинотеатрах на премьерном показе вместо попкорна будут продавать пельмени:

маленькую порцию, (но их будут продавать сразу по две, потому что кого кто хочет обмануть),
большую порцию,
и бабушкину, (это там, где в пельмене сразу котлета),

а также пирожки, сардельки, омлет с ветчиной, селедочку, гурьевскую кашу и компот.

Люди будут садиться к экрану, а на экране будут садиться за стол Гермес Аркадьич, Кузя, Владимир и молодой колдун Сергей. Они будут медленно и не торопясь кушать кисель, калач, кулич, кулебяку и колбаску, а у экрана люди будут медленно и не торопясь жевать пельмени с котлетой.
Полчаса приятного времяпрепровождения, потом, наконец, начнется расследование. На повестке дня будут важные вопросы.

Когда вынесут десерт? И не осталось ли еще колбаски?

Изредка будут показывать Пустошь, которая и так в принципе представляет из себя пустой холодильник, так что тут даже особо придумывать ничего не придется.

И слоган, наверное, какой-то такой: «Граф Аверин — едун Российской империи».

В общем, очень жду, очень.

#5книг

Незнакомая дочь, Элена Ферранте

Женщина приезжает на курорт отдохнуть, но после сорока ты едешь отдыхать вместе со всем своим прошлым, как с надувным кругом, только он висит у тебя на шее, а ты все думаешь, что это щитовидка.

Я и забыла, как хорошо, быстро и легко пишет Ферранте, когда вроде бы ничего не происходит, но при этом происходит сразу все: мысли, чувства, эмоции, люди, куклы, пляж, воздух, дождь, повседневность, давящий на холку возраст, все бывшее и несбывшееся. Сжатость, бедность истории компенсируется ее невероятной быстротой, потому что чем больше прошлого за спиной и на шее героини, тем меньше времени остается у нее впереди, лето еще есть, а будущее уже под вопросом.

Et spor i fjorden, Satu Rämö (Hildur #1)

В Исландии происходят сразу три убийства.
Население: черт, мы на грани вымирания.

Кинокава, Савако Ариёси

Довольно понятная семейная сага о том, что три поколения японских женщин живут примерно так же, как три поколения, скажем, русских женщин: бабушка тащит, дочка бунтует, но потом тоже тащит, внучка возвращается к истокам и традициям и танцует под Кадышеву (носит кимоно).
В какой-то момент все они спускаются к Кинокаве, все мы выходим к Волге и видим, что это хорошо.
Веночек плывет дальше.

The House of Sleep, Jonathan Coe

Вот она, магия отличного романа: тут всю дорогу довольно неприятные люди ковыряются в собственных чувствах, как в носу, то ли спят, то ли бредят, и вечно досматривают чужие сны вместо того, чтобы заняться собственной реальностью, но при этом все эти люди, неловкие, некрасивые и неважные, оживают с самой первой страницы, ходят, думают, говорят и чувствуют что-то такое, что при всем своем идиотизме кажется настоящим, как и бывает в жизни, в которой редко находится место подвигу, а вот сдвигу — это всегда пожалуйста.

Pulse, Julian Barnes

Барнс, на самом деле, довольно страшный писатель, он мне всегда напоминает Джейн Остен под галоперидолом: вроде все так легко-иронично, но за всей этой легкостью чувствуется тщательно замаскированная боль и безнадега, такая, скрывающаяся за медикаментозным туманом, немолодая английская девушка, которая уже видела некоторое дерьмо. Она по инерции еще говорит «Боже правый!» и «Какая досада!», но чепчик-то у нее давно уже из фольги.

С некоторым опозданием несу и я свой вклад в пакет с пакетами, но для начала хочу напомнить, что у «Смысловой 226» на Non/Fiction тоже есть несколько мероприятий, и если сегодня вечером вы совершенно свободны, то приходите в 19.15 в зал №2 послушать, как Екатерина Ракитина говорит о Джейн Остен. Я вот приду.

Кроме того, обязательно загляните 6 декабря в амфитеатр в 13.15, там будет открытый питчинг финалистов нашего опен-колла про нулевые и церемония награждения.

Ну а теперь о том, что я советую почитать и что поищу на ярмарке сама.

Во-первых, в «Доме историй» продолжают выходить книги, которые к изданию готовила еще прежняя команда, и я рада, что «О пионеры!» Уиллы Кэсер в прекрасном переводе Татьяны Боровиковой все-таки отпечатались. Татьяна еще и написала предисловие к книге, так что не пропустите. Очень мне дорог этот проект, надеюсь, в этой серии выйдут и две остальные подготовленные нами книги: еще один роман Кэсер, «Дом профессора» и изящная романеточка «Край островерхих елей» Сары Орн Джуитт в переводе Анны Гайденко и с редактурой Светланы Арестовой.

Ну и, конечно, я не устану говорить, как хороша «Копия неверна» Татьяны Дыбовской, (и как она вам нужна — тоже).

У «Рипола» советую поискать большой роман «Плоды пьяного дерева» Ингрид Рохас Контрерас про девочку, которая живет в золотом дворце, только дворец этот стоит посреди Колумбии восьмидесятых. Цветут цветы, жужжат пчелы, изредка слышна автоматная очередь, такого типа история.

В издательстве «Азбука» ищите новое полное издание писем Джейн Остен, к переводу которых приложила руку Александра Глебовская, и финальную книгу «квартета Фредерики» великой А.С. Байетт. Вообще читать Байетт я рекомендую всем и всегда, так прохладно, объемно и просто хорошо уже никто не пишет.

У «Альпины», конечно, сама пойду куплю нового Ханипаева, (вот тут мы с коллегами уже, кстати, немного поговорили о том, кто кому понесет денежки), ну и, разумеется, если вы еще вдруг почему-то не прочли «Палаццо мадамы», то я вам даже несколько завидую. Редкий по нынешним временам текст, в котором автор органично употребляет слова «гекатонхейр» и «закоперщик», совершенно не намереваясь как-то тикточечно упрощаться.

У «Эксмо» советую поискать старенький, но до ужаса актуальный роман Кристины Стед «Человек, который любил детей» (выходил, по-моему, в их серии «Магистраль»), и, разумеется, сборничек «Рождество в Российской империи», там есть новый рассказ Дашкевича, ни слова больше.

На стенде «Подписных» я всем советую хотя бы полистать невероятной красоты и нужности книжку «Осторожно отмыто», а также купить журнал «Рембодлер». На стенде моего любимого издательства «Лайвбук» берите «Сиквел» (продолжение «Сюжета») и обратите внимание на книжку «Флэпперы», она хоть не новенькая, но лучшенькая.

И, кстати, о журналах. На ярмарке будет презентация нового номера журнала «Перевод», вот его, наверное, не упустите тоже.

И самое важное, говорят, что в выходные на стенд «МИФа» все-таки успеют подвезти Галину книгу «Ключи от Хогвартса», так что метнитесь туда совой, вдруг повезет.

И самое важное – два. Не забывайте о фестивале «Параллельно», который в эти дни будет идти в магазине «Пархоменко», я там хочу купить книгу Ивана Давыдова «Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью».

В приятной компании рассказала журналу «Юность» о книге, которую, в целом, можно и подарить хорошему человеку.

«Иван Тургенев, Дворянское гнездо

Я, знаете, стала очень ценить книги за саму возможность хоть как-то замедлиться и от этого еще сильнее полюбила романы, написанные в девятнадцатом веке. Там внутри совсем другое время, его больше, оно гуще, тучнее, и от зари до зари столько всего передумать можно, когда у тебя тысячка-другая душ, а из развлекательного контента только лужа во дворе. С некоторыми русскими классиками так, правда, не получается: романы Достоевского полны лихорадочной энергии, пушкинский ритм не дает усидеть на месте, но вот Тургенев, Тургенев — это медленная роскошь, которой хочется делиться с близкими. Хочется показать им город О., и альбом уездной барышни, и чаепитие на веранде, и фыркающую лошадиную морду в окне, а больше всего — идеальные тургеневские формулировки: «пользовалась репутацией миленькой блондинки», «человек с сладкими глазами, помятым лицом и нервической дерготней в губах», и чтобы близкие эти тоже могли недолго посидеть при свете лампадки перед тусклыми старинными образами. В совсем другой, не нынешней тишине».

Недавно узнала, что на смену скандинавскому нуару (Nordic noir) пришла новая разновидность детектива, которая называется Nordic blue. Тут как бы рука и тянется сразу назвать новый поджанр «скандинавской синькой», но есть, как говорится, нюанс. Скандинавский нуар, как мы помним, и так всегда был синькой, потому что проблемная и зачастую донельзя алкоголизированная фигура сыщика — это в целом отличительная черта детективного нуара, ну а скандинавского тем более, потому что у каждого скандинавского фикционального сыщика обязательно в анамнезе есть какая-то травма, их без этого, видимо, на работу не берут. Отсутствующие отцы, потерянные дети, тяжелый развод, зашитый на живульку аппендицит и не знаю, там, секс с можжевельником, — в общем, ресурсные и осознанные человечки точно не станут расследовать чисто скандинавское убийство, которое, как мы тоже помним, всегда совершается так, чтобы внутренние органы были максимально представлены на месте преступления.

Так вот, нордик блю – это не синька, а, скорее, скандинавский муар – буквально тот же нуар, но уже с перламутровым отливом, травма еще на месте, но никто ее больше на запивает жидкостью для мытья окон, ведь это, в конце концов, не экологично. Я вот прочла самый модный сейчас муарный детектив Сату Рамё про сотрудницу исландской полиции Хильдур, и там, действительно, у главной героини пропали две маленькие сестры, потом погибли родители, а она не запила, а вовсе даже выросла хорошим человеком, занимается физкультурой и в минуты, когда к горлу подкатывает депрессия, идет серфить в ледяных волнах. У нее есть напарник, финн-стажер Якоб, которому жена (не стерва, а с нарциссическим расстройством личности) не дает видеться с сыном, и Якоб, знаете ли, тоже не пьет, а вяжет исландские свитеры, потому что прочитал в журнале по психологии, что работа руками отвлекает от тяжелых мыслей. И вот едут они, значит, расследовать убийство, румяные после ледяной водички и пробежки по снегу. Пощелкивают спицы, в термосе плещется кофе, жизнь, в целом, хороша, только вот разве что, убили кого-то, но в Исландии редко кого-то убивают, так что, может, все еще и обойдется, может, это просто суицид.

#5книг

Дворянское гнездо, Иван Тургенев

Барин неудачно женился, бросил барыньку-изменщицу в Парижах и вернулся в город О., где встретил чистое созданье, и будь это роман Уилки Коллинза, то дело бы закончилось подложными письмами, феерическими разоблачениями, трагической смертью и, разумеется, свадьбой, но это русский роман-с, так что все просто качественно помаялись с видом на среднюю полосу.

Когда речь идет о воздухе и пространстве, о самом каком-то ощущении России, уездной, поместной, ласково-провинциальной, Тургенев невыносимо хорош. Все он видит, все замечает, все передает точным, экономным языком: и тихую ночь, и звезды, и движение влажного, свежего сада, и скрип калитки, и треск лампадки и мерное, безостановочное тиканье сонного дворянского дома, как раз и навсегда заведенного механизма.

Если б не дворяне, вообще бы все идеально было.

Страна вина, Мо Янь

Еще более постмодерновый вариант нашей, родненькой повести «Москва-Петушки», разве что постмодернизм тут более мясной и галлюциногенный, с поеданием (или нет) то детей, то ослиных яиц, сексом с лилипутом и/или тещей и разговорами о том, как непросто нынче опубликоваться талантливому автору, от которых иронией разит как перегаром, а на роль метанола претендует метатекст.

The Genius of Jane Austen, Paula Byrne

Вполне толковая, хоть и местами очевидная книжка о том, что Джейн Остен любила современный ей театр и использовала отдельные архитектурные элементы популярных пьес при написании своих романов.

Самое интересное тут, наверное, что пьеса «Любовные обеты», которую Элизабет Инчболд адаптировала буквально из-под Коцебу, была максимально смягчена для чувствительного английского зрителя и не только в области названия (в оригинале пьеса называется «Дитя любви», то есть, закаленные немцы буквально сразу понимали, что тут кто-то до брака потрахался), но и в целом в области куда более скандальных мест. Инчболд, по ее собственным словам, переписала тональность тех сцен, где героиня слишком уж смело и откровенно признается в любви главному герою, потому что «английской публике такое придется не по вкусу».

Armadale, Wilkie Collins

Как простой женщине разбогатеть в девятнадцатом веке? Нужно всего лишь выйти замуж за полного тезку богатого мужчины, потом убить богача и притвориться его вдовой.
Гораздо проще, чем сейчас, как видите.

При всей моей любви к жирненьким викторианским романам, с «Армадейлом» у меня как-то не сложилось. Коллинзовская умелая сенсационность в этот раз сильно зависела от совпадений, а кроме того, я не переношу героев-истериков, и когда ты уже знаешь, что Коллинз может написать и деловитую Мэриан Голкомб, и обаятельного графа Фоско, то нервическому Мидвинтеру уже хочется разве что выписать отрезвляющего леща. Рыжеволосая злодейка Лидия Гвилт, разумеется, хороша, но во многом из-за того, у мисс Милрой, возлюбленной главного героя, харизма примерно как у промокашки.

Однако во всем остальном это чудесный смешной роман, потому что когда Коллинз переводит фокус с карканья Мидвинтера и колбасной бодрости Армадейла на второстепенных героев, история сразу бойчеет и оживает. Расторопные Педгифты с их отелем в Лондоне, влюбленный жалкий и жуткий старик Башвуд, мамаша Олдершо и шарлатан-доктор выглядят полнокровнее, настоящее главных героев хотя бы потому, что все они заняты делом, а не расковыривают себе третий глаз или там старые обидки.

В общем, читать это рекомендую разве что упоротым специалистам вроде меня с большим изначальным запасом доверия к жанру, а так это 800 приятных, сугубо осенних, но совершенно не обязательных страниц.

Improvement, Joan Silber

Неожиданно прекрасный роман о том, что в жизни каждой женщины должен быть как минимум один хороший ковер.

Если вы, как и я с 2012 года ждали, когда Чайна Мьевиль напишет новый роман, то он написал аж целых 1264 новеньких страницы, которые выйдут в сентябре 2026 года.

Никаких особых подробностей о сюжете еще нет, кроме обычных издательских Epic! Thrilling! Деньги класть вот сюда!, но какие подробности нам нужны от писателя, который написал лучшее в мире фэнтези о переводчиках, деньги мои, кстати, вот.

#5книг

Cormoran Strike #8
The Hallmarked Man, Robert Galbraith

Страйк и Робин: пытаются понять, что за полтрупа лежит в масонском сейфе.
Призрак Джейн Остен: а сюжет у нас будет в другом месте.

По-моему, самая сильная сторона таланта Роулинг — то, что она пишет людей настоящими, хотя как раз из-за этого ее герои иногда кажутся слишком выдуманными. Поэтому сорокалетний мужик ведет себя как подросток, женщина делает вид, что ее не переехало катком туда, а потом и обратно, и все это ужасно бесит, потому что это — по правде. Можно, конечно, соответствовать своему возрасту, носить внутри аккуратную стопочку проработанных травм, учиться и мудреть с первой ошибки, понимать все с полуслова, говорить словами через рот, слышать тело, делать дело, но из таких людей не получаются книжки, из них получаются только чужие комплексы неполноценности. А тут читатели уже восемь томов подряд следят за тем, как два живых, понятных человека ведут себя как живые, понятные люди: лажают, додумывают, недопонимают и страдают полнейшим идиотизмом, чтобы одновременно сделать пару маленьких шажочков к исцелению, по пути, разумеется, налажав еще больше.
В общем, все ужасно бесят, не знаю, как теперь дождаться следующего тома.


The Sorrows of Satan: Or, the Strange Experience of One Geoffrey Tempest, Millionaire,
Marie Corelli

Довольно смешной и совсем не подушневший роман о том, как мужик подружился с Сатаной, и первым делом оплатил самиздат своей книжки, в продвижение вложился, отзывы закупил, а в итоге выяснилось, что народ все равно читает тех, кого Боженька в макушку бесплатно поцеловал.


Волга. Русское путешествие. Избранные главы, Гейр Поллен

Volga-матушка глазами иностранца: тут кровь царевича Дмитрия, тут Левитановская меланхолия, тут водочка, тут вам не здесь.


Ind i en stjerne, Puk Qvortrup

У женщины внезапно умер муж, пришлось одной воспитывать двоих детей. Семья, конечно, помощь предлагала, но, знаете, еду, там, носила, одну не оставляла, а вот так, чтобы взять и понять, как она страдает, так сразу и никого, все пришлось чувствовать самой.

Пожалуй, концентрат всего, за что я не люблю автофикшен, потому что есть автофикшен, а есть чревовещание, то бишь, говорение пупком, когда я-голос закольцован на себя же и сугубо личное не становится общим или универсальным, остается в рамках терапевтического проговаривания, провывания горя, но от читателя такой текст требует двойной работы, не только сопереживания, но и со-чувствования, только это все равно, что пытаться резко начать сочувствовать остановившему тебя на улице постороннему человеку, который вместо психотерапевта подошел к тебе. И ты такая, да у меня собственный эмоциональный багаж в ручной клади, еще немного и перевес будет, а автор тебе в ответ: а ты знаешь, как я кровью срала?

Заступа: Чернее черного
Иван Белов

Человечный вурдалак спасает тех (не)людей, кому нечисть еще не успела высосать кишки через задницу, кого разбойники еще не успели повесить на тыне, кого еще не освежевали и не выпотрошили, кто еще не опух с голоду, не умер с холоду, не стал волчьей сытью, не утонул в выгребной яме, не напоролся на кол, не был колесован или четвертован, не висел (большей частью) под крышей и не разлагался в лесной избе, тех, чья голова не варится в котле, чьи ноги еще приделаны к телу, кто еще не пошел струпьями, язвами и не сдох от черной немочи, из чьего жира не наделали свечей, — в общем, вот этих оставшихся восьмерых.

Наконец-то появилась в продаже книга, за которую я очень переживала и болела, потому что уехала она в печать еще при мне, а приехала, а приехала в Ленинград.

Кратко напомню, что «Копия неверна» — это умело сделанный полицейский триллер, который чем-то напомнил мне ранние детективы Марининой и дублинскую серию Таны Френч (вероятно вот той же редкой, но так необходимой для хорошего процедурала производственностью, идеальной динамикой расследования). Однако расследование это происходит в немножечко другой реальности, где невидимые доппельгангеры убивают людей, копируя при этом их тела, и поэтому весь мир выстроен так, что любая двойственность в нем пугает. (Например, Джоан Роулинг вызывает волну хейта, когда пишет в твиттере, что изначально Фред и Джордж были близнецами, и т.д. Ловить эти пасхалки по тексту – отдельное удовольствие, потому именно так у нового мира появляется объемность и продуманность, а читателю не прилетает то и дело в лицо инфодампом.)

Обложка: Meethos, редактировала Ася Шевченко.

Вот здесь можно почитать о книге подробнее, а я еще хочу сказать вот что. «Копию» я вытащила из самотека, и да, действительно, редкий счастливый издатель может позволить себе игнорировать издательскую почту. Почему счастливый? Потому что работа с самотеком очень быстро вызывает у издателя некую, что ли, десензитивность в отношении текста, в основном, из-за того, что большая часть писем приходит или не по адресу, или, скажем так, необдуманно.

Я не говорю о каких-то совсем уж предельных случаях, когда мы получаем письмо с рукописью, адресованное всем, вот вообще всем издателям сразу, от «Самоката» до «АдМ» (такое тоже было), или традиционный роман-водопад в стихах, явно написанный под влиянием осени. Я говорю о тех случаях, когда автор не очень хорошо понял формат издательства, когда он написал огромное письмо о себе и почти ничего о книге, когда он приложил файлы к пустому письму, когда он написал, что уже предлагал рукопись в РЕШ, но там отказали и он, так и быть, отправил нам, когда синопсис занимает 15 страниц, потому что роман очень сложный и никак нельзя рассказать о нем кратко, когда целевая аудитория указана как «роман понравится всем», когда описание жанра занимает две строки и когда сам автор не верит в свой роман, и в издательство, и вообще, все, конечно, давно куплено, обычному человеку не пробиться, знаю я вас.

Такого иногда бывает много, и поэтому каждое четкое, чистое письмо очень выделяется: небольшая вводная информация о книге, объем, жанр, логлайн, аудитория. Синопсис максимум на 5 тысяч знаков. У Татьяны Дыбовской было как раз такое письмо, и оно заставило меня прочитать первую страницу «Копии», загрузить рукопись в планшет и потом пару часов читать как уже сейчас редко читаешь, со счастливой жадностью. Много говорят о том, что автору нужно свою историю продать, раскрутить и так далее, но можно начать с малого: максимально упростить издателю работу со своей рукописью, не отсылать ее на авось, в отчаянии, хоть куда и хоть как, в общем, для начала хотя бы самому в нее поверить.

«В тот вечер они прибыли из Люцерны последним пароходом, подняли головы и, увидев сквозь дождь огни деревни — на одном уровне со звездами, поняли, что приехали домой. Рука об руку они вскарабкались по отвесной петляющей тропинке, поддерживая друг друга за локти, слушая, как шуршит в соснах ночной дождь; им было совсем не страшно. Они всегда выбирали жилье там, где сезон еще не начался, когда еще не работали фуникулеры. Остальные постояльцы пенсьона были немцы или швейцарцы: здание было деревянное, с резными балкончиками. В их номере, хоть и самом дальнем, с окнами на сосновый лес, тоже имелся балкон, и они, бывало, сбегали из салона и сидели там долгими дождливыми днями. Лежали на кроватях — укрывшись пальто, оставив окно нараспашку — и вдыхали запах мокрого дерева, слушали, как дребезжит водосточный желоб. А еще — читали вслух друг другу купленные в Люцерне таушницевские романы. Чайные принадлежности, спиртовка и лиловая бутылочка денатурата стояли на шатком комодике между кроватями; в четыре часа Порция принималась готовить чай. Ели они, поочередно откусывая то от плитки шоколада, то от бриоши. Они обожали открытки и завешивали сосновые стены своими набросками; выстиранные чулки сушили на батарее, хоть отопления и не было. Иногда из туманной дали доносился звон коровьих бубенцов, из соседней комнаты — голоса людей, говоривших по-немецки. Часто случалось так, что между пятью и шестью часами дождь переставал и по стволам сосен сползал влажный свет. Тогда они слезали с кроватей, надевали ботинки и спускались по деревенским улочкам к обзорной площадке над озером».

Элизабет Боуэн, «Смерть сердца»

С днем переводчика, дорогие коллеги — профессии, которая иногда позволяет поднять голову и увидеть дом там, где звезды.

#5книг

The Secret of Secrets, Dan Brown

very ужасно

Роберт Лэнгдон приезжает в Прагу с красивой и умной женщиной, но Sasha, которая, конечно же, was from Russia, приехала туда раньше них, и не только приехала, но и масло разлила, и кафку заварила.

Некоторая прелесть романов Дэна Брауна заключалась, по-видимому, в том, что раньше их значительно украшало прошлое. Благородная патина придаст лоску любой проплешине, если отбитые руки были кривыми, мы уже никогда об этом не узнаем, а Лувр и Сикстинская капелла очень выигрывали от присутствия в них относительно молодого Тома Хэнкса и относительно нестарых нас. Но когда Дэн Браун от тайн прошлого переходит к загадкам будущего, то выясняется, что в будущем нет красоты, одна сияющая функциональность, которая подсвечивает все вот эти сколы и проплешины слога, и нет больше ни ангелов, ни демонов, остались одни големы и кулемы.

Heartwood, Amity Gaige

ну, такое

Женщина потерялась в лесу и ее ищут пожарные, ищет милиция, и это в целом весь сюжет, зато благодаря этому у всех оказывается куча свободного времени, чтобы подумать о важном.
Не обошлось и без терапевтического дневника, который ведет в лесу потерявшаяся, грязная и голодная героиня, но тут сами понимаете, травма без рефлексии — инсайты на ветер.

Верховье, Полина Максимова

талантливо, но пока шатко

Здесь все хорошо начиналось — с чистого слога и востребованной нынче хтонической локальности — но после первой трети все резко скатилось в нелюбимый мной поджанр современной русской литературы, где героиню сменяет условная Надежда Мандельштам из романа Терлвелла, с которой даже макаронов нормально нельзя поесть, разумеется, только если это не роковые макароны.

Klostret i Tårernes dal, Margit Sandemo (Heksemesteren 13)

осталось всего два тома, зато датский не забываю

Величайший колдун Исландии и его расширенная семья обнаруживают, что семья слишком расширилась и теперь все они буквально занимают очередь, кому ехать на следующее приключение, поэтому двоих графских детей, подобранных в сюжетном порыве восемью томами ранее, приходится срочно выдавать замуж. Для маленькой графинюшки, которая уже безрезультатно перевлюблялась во все мужское, что было рядом, семья находит егеря от сохи, рассудив, что был бы мужик нормальный, а уж до барина они его как-нибудь прокачают. Для брата графинюшки, поэта-романтика на сложных духовных щах, находится крепкая неромантичная соседка-помещица, у которой большое хозяйство, подумаешь, одной животиной больше, и т.д.

Все остальные проблемы в виде трех злобных псов-рыцарей, французской ведьмы-нимфоманки и призрака старого епископа фон Граббе решились быстрой раздачей магических лещей и кусем волшебной собаченьки, в конце концов (см. выше) были дела и поважнее.

Красное на красном, Вера Камша

просто роскошно

Уютное фэнтези старинного кроя, написанное в те времена, когда авторы еще не знали, что объемный мир, сложную грибницу персонажей и борьбу за трон надо впихнуть в 271 страницу, чтобы читатель, воспитанный рилсами, успел поскорее к ним вернуться.

Дорогие друзья, от историй я перешла к смыслам, из дома ушла в книжный кластер, и теперь работаю в «Смысловой 226».

О том, кто мы такие, лучше всего рассказали книжные журналисты Наталья Ломыкина и Максим Мамлыга, а также моя самая любимая Катя «Мистер Дарси и бал».

Кроме того, у нас есть телеграм-канал, (который, кстати, ведет та самая Карина из «Дома историй»).

Писатели, обратите внимание, сейчас у нас проходит опен-колл на тему «Нулевые в России». От нас грант в 1 миллион рублей и поддержка на всех этапах создания книги, от вас, собственно, гениальная книга. Принимаем художественную прозу, нон-фикшен, от автофикшена тоже не откажемся, главное, чтобы ваша личная история органично вписывалась в заявленную тему.

Сама я буду заниматься созданием книжного медиа, в котором найдется место и Эми Липтрот, и Вере Ивановне Крыжановской-Рочестер, (ради нее как будто бы все и затевалось).

Дорогие книжные пиарщики, я всем вам еще напишу сама, но вы уже можете присылать все ваши новости на мой новый адрес azavozova@smyslovaya226.ru.

Читаю новый роман Дэна Брауна (простите, Виктор Олегович, но пока вы не напишете новый промпт для своей нейросетки, которая, увы, стала вашей нейроклеткой, надежды на вас мало, да и та кадышева), так вот, читаю новый роман Дэна Брауна и думаю вот что.

Во-первых, профессор Роберт Лэнгдон теперь все больше выступает в роли Штирлица, не того, конечно, который с волевым подбородком Вячеслава Тихонова, а того, за которым в анекдотах обычно волочится парашют. Попав, к примеру, в старинный замок, Лэнгдон думает примерно следующее: «Стены коридора выглядели как стены восьмисотлетнего замка, потому что это, кстати, и был восьмисотлетний замок». Никогда еще американский ученый не был так близок к овалу.

(Не удержусь и еще скажу, что в этом романе Роберт Лэнгдон открывает для себя Прагу, и Прага ему очень нравится. Еще бы, ведь она «От Палыча».)

А во-вторых, несмотря на то, что Браун всегда в своих романах пытается зацепить какую-то важную и вотпрямсейчасную тему, все обаяние его книг навсегда осталось в тех временах, когда интернет еще не мог соперничать с газетой «Спид-ИНФО», знание добывали в библиотеках, и от этого оно казалось новее и глубже, мартышки курили табак, а утки его жевали и от этого жесткими стали, простите, отвлеклась.

Так вот, из героя интеллектуального триллера Роберт Лэнгдон превращается в интернет-ретранслятор, только пишется это теперь через ретро-. И он еще бежит по городу, и кого-то спасает, и решает логические задачки, но за ним вместо парашюта летит звук диалапного модема, который пытается соединиться с современностью, а там Пелевин линию занял.

Совсем забыла рассказать, что завтра, 13 сентября, на Moscow Book Week буду в приятной компании разговаривать про книжные обложки. В принципе не могу ни в чем отказать Даше Анжело, с которой мы делали еще Storytel, надеюсь, она никогда не позовет меня прятать труп. (У меня и лопаты-то нет.)

Как примерно и все, ознакомилась с трейлером новой экранизации «Грозового перевала», в которой красивые люди, слегка соприкоснувшись рукавами, вовсю соприкасаются дальше.

Думаю вот что. Во-первых, в великой книге Андрея Зорина «Появление героя» где-то в переписке Андрея Тургенева промелькнула фраза «Интришка сиречь еблишка», которой фильму явно не хватает в качестве слогана.

Во-вторых, поскольку это величайший янг-эдалт всех времен, написанный в те времена, когда вместо соцсетей у тебя в лучшем случае была одна служанка, которая отвечала за лайки, комменты и контейнирование твоего подросткового ангста, то именно так этот роман и надо экранизировать. Все наотмашь красиво, плоть, если немного перефразировать Даррелла, тоскует и бьется в клетке корсета, и если все погибнет, а он один останется, то и я не умру, потому что нам будет чем заняться.

«Грозовой перевал» роман вообще не самый выносимый как раз из-за этой мучительной концентрации непереваренного чувства, когда ни вздохнуть, простите, ни пернуть – любовь мешает, но именно поэтому, из-за того, что любовь там шире воздуха и выше неба, (и хуже чумы на оба дома, скажем честно), в «Грозовом перевале» заложен огромный простор для интерпретации. Его можно снимать всерьез, а можно в китчево-тикточечном стиле, чтобы сразу получились такие бусики из рилсов, и все равно никуда не денется вот это «он никогда не узнает, как я его люблю, и не потому, что он красив, Нелли, а потому что в нем больше меня, чем во мне самой». Нет ничего интуитивно более понятного, чем любовь к своему отражению в чужих глазах.

(Лучший Хитклифф, разумеется, это юный Тимоти Далтон, которого специально придумали, чтобы было кем иллюстрировать романы всех Бронте. Лучший Рочестер тоже он.)

#инечто

Начала слушать роман Марии Корелли «Скорбь Сатаны» и там главный герой очень хочет издать свой роман. То есть, ему в целом нечего есть и нечем платить за квартиру, но постоянная работа это минус вайб, то ли дело, когда ты теоретически можешь стать секс-символом и кумиром молодежи. И вот, когда ему встречается Люцифер, готовый исполнить все его желания и в жизни героя случается внезапное огромное наследство, он сразу говорит примерно следующее. Ну, все, ура, теперь у меня есть много денег, я издам роман на свои и закуплю рекламу в газетах. Главное — это ведь продвижение. О моем романе заговорит весь Лондон. Я сразу стану знаменитым, план-капкан, и т.д.

Пока не знаю, чем это все закончится, но уже в принципе понимаю, почему этот роман вообще не устарел. Никуда оно не девается, вот это желание — быть писателем, (а не писать книги, и это такие две большие-пребольшие разницы).

Дорогие друзья, я больше не работаю главным редактором издательства «Дом историй». Само издательство никуда не исчезает и остается в надежных руках нашей прекрасной команды, а я отправляюсь навстречу новым приключениям. Это были прекрасные три рабочих года, (а если считать вместе со Storytel, то и все семь и тучных, и тощих лет), и я очень рада, что мне довелось поделать книжки буквально своими руками и многое про это понять. Отдельное спасибо хочу сказать всем нашим замечательным переводчикам, редакторам и корректорам, которых я все три года любовно собирала в общий хоровод. Вы мои главные звездочки.

И, конечно, огромное спасибо всем читателям «Дома историй», которые все это время, как и я, читали с удовольствием.

Моя почта azavozova@everbook.ru еще работает, но ответят вам с нее уже мои коллеги. Сама я тоже остаюсь на связи, если у вас остались какие-то вопросы по нашим текущим проектам, можно писать в директ этого канала или на мою личную почту zavozova.drugoe@gmail.com.

И вы не поверите, но снова #5книг

Om udregning af rumfang I
Solvej Balle

«Мое утро обрело глубину и видимый горизонт. Но горизонта мне не хотелось. Хотелось серого утреннего света и дня, который бы начинался без времени, без воспоминаний и без планов, но теперь это было невозможно».

Женщина застряла в восемнадцатом ноября и проверяет ткань времени на прочность, а она все не рвется, только растягивается.

One Dark Window
Rachel Gillig

Знаете, как я поняла, что я бабка и больше не могу читать все эти модные романы из тиктока, в которых упругая двадцатилетняя героиня влюбляется в dark and brooding мужика, ну и путь к сексу у них лежит через спасение мира, а иногда они даже и без спасения мира обходятся?

Мне было совершенно неважно, соберут ли герои прикуп из волшебных карт, а вот что героиня четыре раза от волнения не покушала, вот это я очень заметила.

To the Lighthouse
Virginia Woolf

Некоторые книги вдруг понимаешь только тогда, когда они совпадают трещинками с внешним разломом жизни, и тогда придуманное и настоящее накладываются друг на друга, не совсем стягиваясь, конечно, но вдруг прилегая — плотнее и четче — к тому, что раньше казалось или далеким или непонятным.

У Вулф сначала есть дом, есть люди и есть будничное движение дня к ужину, когда все ходят туда-сюда, и думают домашнее, и вырезают картинки с детьми, и рисуют дилетантские картины, и сердятся, что папа немного тиран и всем портит настроение, и еще носок этот, который нужно довязать, а потом вдруг, раз, и время меняется, ломается, и полтора года вдруг вмещают в себя смерть и смерть и смерть родами, и дом стоит заброшенный, никто не пьет чаю, ковры покрываются плесенью, и даже когда кто-то все-таки плывет на маяк, это все уже не то и жизнь уже не та потому что.

Живущий
Анна Старобинец, (читает Григорий Перель)

У Старобинец, конечно, какой-то нечеловеческий уровень таланта, но в этом романе я, наверное, не смогла разглядеть финала. Вместо него — нагромождение точек, каждый раз, когда история выходит на финишную прямую, она вдруг резко меняет направление — от киберпанка к сатире, от сатиры к аллегории, от аллегории к высказыванию о природе родительства, от родительства к термитности всего сущего, от всего сущего куда-то уходим уходим уходим наступят времена почище, только времени нет, никакого, ни чистого, ни нового, ни старого, потому что, как я уже сказала, или ничего не кончилось, или кончилось, но ничем.

This Side of Paradise
F. Scott Fitzgerald

С одной стороны, это конечно подростковый автофикшен: жил-был мальчик, сформированный мамой и отчасти ее отсутствием, потом пришлось достраивать себя самому и во многом наощупь, и женщины еще эти, тащишь их на пьедестал, тащишь, а потом выясняется, что все это время они вообще не тащились.

Но, с другой, все это застенчивое, еще до конца не разученное ковыряние в пупке (и пупе мира, который вот-вот надорвет от войн и смены времен) как-то не ощущается излишне автофикциональным, излишне личным и назойливым, наверное, потому, что все уже давно умерли, все чувства поулеглись, все пупки зажили и перестали кровить, и на первом плане остались только идеальные формулировки хорошенького, вылежавшегося таланта.

«После операции с Беатрис приключился нервный срыв, подозрительно напоминавший делириум тременс...», etc.

И снова #5книг, потому что я наконец-то в отпуске. Только на этот раз все книги мне не то чтобы очень понравились.


Wild Dark Shore, Charlotte McConaghy (модный хитовый хит какой-то)

По-моему, мы дожили до того неловкого этапа развития современной литературы, когда, с одной стороны, весь конфликт между героями сводится к тому, что они тупо не умеют разговаривать друг с другом, а с другой, если уж разговаривают, то сразу так, как будто в конце хотят попросить с собеседника пять-семь тыщ за сеанс поведенческой терапии.

Героиня приезжает на уединенный остров искать мужа — не нового, а в том смысле, что старый потерялся, а на острове ее встречает мужик с тремя детьми, и все они по кругу друг от друга что-то скрывают, вместо того, чтобы нормально поговорить сразу. Но тогда вся книга будет примерно такой: привет — привет, ну вот такая фигня с твоим мужем — а, ну ок, но ты тоже как будто парень симпатичный — да и ты ничего.

И в этой схеме не было бы ничего плохого, если бы мораль и, так сказать, основная мысль книги не прописывались бы на каждой странице бегущей красного строкой. Считается, что морализаторство и сгубило викторианцев, мол, вот так и устарели эти ваши толстые романы, потому что там, чуть что, и важный корпулентный джентльмен взволнованно спешит рассказать любезному читателю, в чем он не прав, а если вдруг у него к любезному читателю нет претензий, то он сразу записывает его себе в соратники, чтобы было вместе с кем негодовать по поводу греховности, алчности и несовершенства окружающего мира (нужное подчеркнуть).

Но внезапно вот этот вот птичий психотерапевтичий язык, которым заговорили герои многих современных романов, потому что для другого языка нужен и талант покрупнее, вернул к жизни и тяжелое, картонное морализаторство. Само говорение стало сводиться к к какому-то ощупыванию чувствования по частям, вот здесь — немота, а зато вот здесь у нас травма и отрицание, нарушенные границы и потеря контакта, которые в итоге тоже оборачиваются многословной немотой, потому что из-за деревьев не видно леса, а из-за диагнозов — того, где болит. И вот вся душа в штампах, весь текст в картоне, умирают животные, умирают растения, климат меняется, воды вздымаются, и на берегу всей этой смерти сидят какие-то придуманные люди, и все они тоже давно умерли, потому что, если честно, и не оживали никогда.

Если все кошки в мире исчезнут, Гэнки Кавамура

В трудные времена обязательно откапывается какой-нибудь смирненько лежавший рядом со стюардессой Павлян Коэльо, щурясь, лезет на свет и говорит что-нибудь вроде: лови момент, готовься к смерти, погладь кота.
Люди гладят котов, нормальность восстановлена, Павлян лезет обратно и шепчет стюардессе: меньше знаешь, яму не копаешь.
Какая-то вот в целом такая книжка.

Flaskepost fra P, Jussi Adler-Olsen (по этой серии детективов сняли Dept.Q)

И снова мой любимый (нет) тип скандинавского детектива: пока гениальный преступник максимально нарушает закон, живет по пяти поддельным паспортам и проворачивает дерзкие похищения детей, датские полицейские учатся строить свою любовь, интересуются делами коллег и очень, очень переживают за всех, у кого в жизни все не так хорошо.

Beach Read, Emily Henry

Писатель с писательницей ищут способа заняться сексом, но желательно чтобы все получилось по типу «Кто первый моргнет».

The Perfect Couple, Elin Hilderbrand (это вот по ней снят тот сериал с Николь Кидман)

Только вытащив из моря труп подружки невесты, невеста, наконец, задумалась о том, что, возможно, ей вся эта свадьба вообще не всралась.

#5книг

Федор Достоевский, «Братья Карамазовы»

«Нельзя создать любовь из ничего, из ничего только бог творит».

На этом романе особенно становится заметна разница между Толстым и Достоевским, и вообще то, почему можно ценить и любить обоих писателей, но по-настоящему быть в команде только у одного. Толстой всегда пытается приподнять человека из грязи и дотянуть до своего уровня, и очень огорчается и даже сердится, когда человек тянуться не желает, а хочет и дальше себе паскудствовать и не глядеть в рассветное небо, а Достоевский же, напротив, ныряет к человечку в его лужу и там умиляется его паскудству, его серости и мерзости, сквозь которую нет-нет да и сверкнет жемчужинка души, а там уже, глядишь, и завиднеется Боженька. И вот Федор Михалыч пускает там на дне пузырики умиления, а потом вдруг как возьмет, как вынырнет, да как скажет что-нибудь вроде:
«...час с небольшим назад прибежала к нему на квартиру Марья Кондратьевна и объявила, что Смердяков лишил себя жизни. «Вхожу этта к нему самовар прибрать, а он у стенки на гвоздочке висит»,
и тут даже Толстой поежится.

Books for Idle Hours: Nineteenth-Century Publishing and the Rise of Summer Reading, Donna Harrington-Lueker

Симпатичная книжка о действительно золотом периоде в истории, когда чтение считалось идеальным досугом и развлечением, книгоиздатели, не стесняясь, зарабатывали на этом деньги, и все были друг другом довольны, а не как сейчас «что это у вас, бизнес, что ли, да как не стыдно».

A True Novel, Minae Mizumura, Juliet Winters Carpenter (Translator)

Японский ретеллинг «Грозового перевала», в котором вся драма и выдрючивание по-прежнему не вызывают у меня особого восторга, (особенно часть про убегу из дома, буду лежать на холодном футоне и страданькать, ну и что что мне под полтос, умру во цвете лет, японка я иль нет, и т.д), зато все остальное просто прекрасно. Подробная история послевоенной Японии, зависшей между западным будущим и феодальным прошлым, где люди еще ведут семейное летоисчисление от баронов и самураев, но век нуворишей уже подталкивает их в спины, обтянутые расползающимися кимоно. Бытовая, вечная вещественность, укорененность в простом мире, от смены сезонов до рябой от солнца листвы. Вид на гору, снег за окном, чаепитие в саду, лапша со льдом, свежие сашими в дорогом ресторане, коктейль в старомодном отельном баре, — пространство романа интереснее, полнее и плотнее, чем разворачивающаяся в нем же драма счастливых в принципе людей, которые всю жизнь искали несчастья.

Never Flinch, Stephen King (Holly Gibney #4)

Вот так и работает подлинный талант: по факту это неуклюжий сахариновый детектив, где главной героине всю дорогу нечего делать, главный убийца убивает так, будто в супермаркете выбирает лаваш, сиблинги Робинсоны открывают в себе все новые и новые таланты и в следующей книге, возможно, уже наконец улетят в космос (и не вернутся, пожалуйста, ну пожалуйста), полиция ловит мячи, а не преступников, и при этом все равно роман читается легко и быстро, а Стивен Кинг даже после операции на плече и обеими ногами, руками и даже где-то уже головой на пенсии пишет лучше, чем когда не пишет.

Андрей Зорин, «Жизнь Льва Толстого. Опыт прочтения»

Прекрасная, структурная и цельная книжка о том, как наш Лёва-рева вырос таким великим и таким неприятным человеком, который и всех совестил, и себя совестился, а потом дорос до неба, побился в него головой и исшед вон плакася горько.

Все чаще думаю о том, что книжный бизнес в чем-то похож на магазин дяди Юрасика, тот который обычно возле дома, и где все вот это вот, фрукты-овощи, табак, шаурма. И ты как бы директор магазина, но одновременно ты и тот самый человек, который сидит на перевернутом пластмассовом ведре у крылечка, в розовых таких шлёпках и цветастом халате, и говорит всем интересующимся: «Персики сладкие. Всегда себе домой беру».

Это я к тому, что завтра мы с Лизой будем торговать книжками на фестивале в Музее Москвы. Понятно, что ужасная жара, но цены у нас тоже огненные, так что приходите. И книжки, кстати, отличные. Всегда себе домой беру.

Почти дослушала «Братьев Карамазовых», и Достоевский, конечно, при всей его лихорадочной, водевильной многословности, в каких-то опорных точках текста вдруг резко прикручивает поток слов и становится идеально сухим и едким.

Например, не могу перестать думать о том, что следующие два отрывка совсем не состарились, и пиши Федор Михалыч сейчас, это было бы про соцсети, например.


«Ипполит Кириллович был ободрен: никогда-то ему до сих пор не аплодировали! Человека столько лет не хотели слушать и вдруг возможность на всю Россию высказаться!»

«О, мы любим жить на людях и тотчас же сообщать этим людям все, даже самые инфернальные и опасные наши идеи, мы любим делиться с людьми и, неизвестно почему, тут же, сейчас же и требуем, чтоб эти люди тотчас же отвечали нам полнейшею симпатией, входили во все наши заботы и тревоги, нам поддакивали и нраву нашему не препятствовали. Не то мы озлимся и разнесем весь трактир».

Продолжаю изучать историю летнего чтения и пока не могу поймать тот момент, (особенно в истории массовой литературы), когда писателю стало неприлично зарабатывать писательством на разных уровнях словесности, тем более, когда сама словесность перестала быть сферой исключительно богатых и образованных людей и стала бизнесом.

Меж тем, Луиза Мэй Олкотт, которая прославилась диатезной серией романов про маленьких женщин и их не менее маленьких мужчин, в свободное и несвободное время фигачила под псевдонимом для газет и журналов так называемые shockers, которые сейчас висели бы на каком-нибудь селфпаб-сайте с метками «очень остро» и «на грани эмоций» (метки, простите, реальные). Вот некоторые названия ее триллеров: «Тройной соблазн», «Страсть и наказание Полины», «Укрощение татарина» (Сибил, скромная английская компаньонка княжны Наденьки, укрощает ее гневливого брата по имени Alexis Demidoff, oh joy!) и т.д.

Мэри Мейпс Додж (автор «Серебряных коньков») недурно продала в журнал для взрослой аудитории автофикшен в рассказах о том, как они с мужем строили дачу, и позже писала издателю с вопросом, что он думает насчет того, если они издадут сокращенную версию сборника в дешевом варианте для летнего чтения. Известная писательница конца 19 века Мэри Вирджиния Терхьюн написала Скрибнеру о том, готова переделать свой уже частично сериализованный роман под летнюю аудиторию, она доделает его за 2 месяца, чтобы успеть к публикации в мае (письмо с предложением датировано 1 марта 1890), и пусть Скрибнер ей, пожалуйста, выдаст 600 долларов аванса, потому что она снова что-то достраивает на участке и очень деньги нужны, ‘I want a large sum of ready money’.

Другая известная писательница Мариэтта Холли работала исключительно с издателями, которые издавали книги по подписной модели (схема была похожа на краудфандинг, собрали деньги, издали, отправили книжки подписчикам, очень хорошо работало в сельской местности, куда не доезжали книготорговцы и циркулирующие библиотеки). Такие книги, как правило, должны были быть толстыми, (чтобы читатель видел, за что он заплатил) и симпатично изданными, чтобы их можно было поставить на полку в приличном доме. Innocents Abroad Марка Твена, кстати, тоже был издан по подписной модели.

А еще был такой известный автор Уильям Дин Хауэллс, который в свое время написал эссе «Литератор как бизнесмен» (‘ The Man of Letters as a Man of Business’), где он учил писателей, как торговаться за цены, как читать контракты, как правильно готовить тексты к сериализации и что, если кто-то вообще что-то хочет продать, то он должен ориентироваться на женскую аудиторию. Карьера Хауэллса длилась более шестидесяти лет, и его биограф пишет, что он каждый день садился за стол или куда там еще и не вставал, пока не напишет определенное количество слов.

Писательский блок? Не, не знаю. Гонорар дайте, пожалуйста.

Готовлюсь рассказывать про летнее чтение на Reading Camp, который устраивают The Blueprint и Переделкино, и поэтому читаю исследование Донны Харрингтон-Люкер Books for Idle Hours, где она рассказывает о том, как маркетинговые усилия туристического бизнеса и издательской индустрии сформировали понятие летнего чтения, и сам концепт чтения ради отдыха и отдыха ради получения удовольствия.

В своем исследовании Харрингтон-Люкер приводит много живых историй, в частности, и о том, как отдыхали, например, литераторы, и вот в этой сфере, правда, не сказать, чтоб много поменялось. Например, поэтесса Имоджен Гини заполучила нервный срыв, пытаясь совмещать творчество с работой почтальонши, поэтому бросила все и уехала с пожилой маменькой на Файв-Айлендс, штат Мэн, где ее накоплений им хватило, чтобы снять, как выразилась Гини, «хибарку». Ей приходилось самой рубить дрова и таскать воду из колодца, зато она почти каждый день плавала, и за время отдыха вычитала почти все гранки готовящейся к печати книги и закончила перевод.

Нервный срыв, кстати, как рукой сняло. Одним словом, хорошо отдохнула.

И вдогонку, быстро: продолжаю, не отрываясь, слушать «Братьев Карамазовых» (в гениальном исполнении Алексея Борзунова) и добралась до глав, предшествующих допросу, в которых Митя Карамазов на истерике кутит и бросается деньгами, и так мне это все невыносимо слушать, что пока что я, пожалуй, больше всех люблю там Петра Ильича Перхотина, второстепенного геройчика, который не тратит чужого, не целует землю, не задается философскими вопросами, а просто собирался поиграть на биллиарде да отужинать, а ему и того толком сделать не дали.